Моих друзей, которых нет давно,
во сне я часто вижу всё равно.
Как ни болит, но их вернуть нельзя,
так далеко они, мои друзья.
Проснусь и снова капли слёз утру
не тех, холодных, ясных, на ветру,
а самых жгучих, павших, как одна,
в колодец смерти, без конца и дна.
И в храме встану - пусто, как в миру.
Не горько то, что вскоре сам умру,
а странно так — ещё живёт один,
комок тепла среди холодных льдин.
Я воин в поле мелочных страстей.
Я полон боли, страхов всех мастей.
Я вроде зрячий, но слепой, как крот.
Я одурачен, как и весь народ.
С кем правду-матку переплавить в стих?
С кем горько-сладко выпить на троих?
С кем разгонять необъяснимый сплин?
Любая малость... Я на всё один...
Искал я женщин, не нашёл мужчин,
хороших, добрых, просто молодчин...
Экклезиаст мой, о, молчи, молчи!
Зажгу и гаснут сразу две свечи...
2012
во сне я часто вижу всё равно.
Как ни болит, но их вернуть нельзя,
так далеко они, мои друзья.
Проснусь и снова капли слёз утру
не тех, холодных, ясных, на ветру,
а самых жгучих, павших, как одна,
в колодец смерти, без конца и дна.
И в храме встану - пусто, как в миру.
Не горько то, что вскоре сам умру,
а странно так — ещё живёт один,
комок тепла среди холодных льдин.
Я воин в поле мелочных страстей.
Я полон боли, страхов всех мастей.
Я вроде зрячий, но слепой, как крот.
Я одурачен, как и весь народ.
С кем правду-матку переплавить в стих?
С кем горько-сладко выпить на троих?
С кем разгонять необъяснимый сплин?
Любая малость... Я на всё один...
Искал я женщин, не нашёл мужчин,
хороших, добрых, просто молодчин...
Экклезиаст мой, о, молчи, молчи!
Зажгу и гаснут сразу две свечи...
2012
