Я в полях упаду и глаза мои выклюет ворон.
Ах, как жаль, что не вижу, не знаю, куда я иду.
Обними же меня, постели, ароматная флора -
ночь ещё не вложила в пустую глазницу звезду.
Это будет за тех... за кого понимал и лелеял.
А кого не успел... за того мне могильная тьма.
Просто море чернил!.. Но закрыта уже галерея,
и рисунки толпятся в стеснённом пространстве ума.
Столько в сердце тепла! Но уже потянуло прохладой,
и тревожную плоть пробирает звенящий озноб.
Целый мир пред тобой, он на связи, а что ему надо?
Обнажись перед ним. Или вовсе разбей себе лоб!
Мир глядит и жуёт, он желает, то хлеба, то зрелищ.
Золотая пора для пройдохи, мессии, шута...
На зелёные лавры уляжешься так, как постелишь.
Кабы знать, где стелить, если совесть наивно-чиста.
Кабы верить душой, а умом понимать, не иначе,
не искать человека, и в полдень бродя с фонарём,
быть любимцем свободы, везения, счастья, удачи...
Кабы знать от рожденья, что мы никогда не умрём.
Я, конечно же, помню - “пасти нам могильные травы”
и тончайшие корни в тугие косички плести...
Может, это и лучше, на небе такие забавы...
То на арфе бренчи, то воздушною манной хрусти.
И оттуда смотри на деяния шумного ада.
Сериал бесконечен... А хочется, ведь, про любовь!
Как бездарно придуман грядущий небесный порядок.
И блажен режиссёр, если в кадре отсутствует кровь.
Умирают они, наши чувства, их давят заботы,
как младенцев своих, неуклюже, морские слоны.
И от этой картины рождаются приступы рвоты,
и на сердце тоска, и желает душа тишины.
На окраине мира, где тихо качается мята,
я тебя не забуду, теряю, но снова найду.
Жизнь моя, как записка, прочитана, понята, смята.
Я сжигаю её и в туман предрассветный иду.
Не влюбляйся в меня, я фантом дикой страсти весенней.
Я уже ухожу, ждёт меня золотой фаэтон.
Мы увидимся позже, иначе, в одно воскресенье,
только звёзды сгорят и закончится тягостный сон.
Не влюбляйся, дитя, я бродяга без денег и крова.
Я последнюю ночь тихо выстрадал в чреве кита.
Там на стенке желудка имеется надпись Иова:
“И везде та же дрянь. И дерьмо. И сует суета.”
2007
Ах, как жаль, что не вижу, не знаю, куда я иду.
Обними же меня, постели, ароматная флора -
ночь ещё не вложила в пустую глазницу звезду.
Это будет за тех... за кого понимал и лелеял.
А кого не успел... за того мне могильная тьма.
Просто море чернил!.. Но закрыта уже галерея,
и рисунки толпятся в стеснённом пространстве ума.
Столько в сердце тепла! Но уже потянуло прохладой,
и тревожную плоть пробирает звенящий озноб.
Целый мир пред тобой, он на связи, а что ему надо?
Обнажись перед ним. Или вовсе разбей себе лоб!
Мир глядит и жуёт, он желает, то хлеба, то зрелищ.
Золотая пора для пройдохи, мессии, шута...
На зелёные лавры уляжешься так, как постелишь.
Кабы знать, где стелить, если совесть наивно-чиста.
Кабы верить душой, а умом понимать, не иначе,
не искать человека, и в полдень бродя с фонарём,
быть любимцем свободы, везения, счастья, удачи...
Кабы знать от рожденья, что мы никогда не умрём.
Я, конечно же, помню - “пасти нам могильные травы”
и тончайшие корни в тугие косички плести...
Может, это и лучше, на небе такие забавы...
То на арфе бренчи, то воздушною манной хрусти.
И оттуда смотри на деяния шумного ада.
Сериал бесконечен... А хочется, ведь, про любовь!
Как бездарно придуман грядущий небесный порядок.
И блажен режиссёр, если в кадре отсутствует кровь.
Умирают они, наши чувства, их давят заботы,
как младенцев своих, неуклюже, морские слоны.
И от этой картины рождаются приступы рвоты,
и на сердце тоска, и желает душа тишины.
На окраине мира, где тихо качается мята,
я тебя не забуду, теряю, но снова найду.
Жизнь моя, как записка, прочитана, понята, смята.
Я сжигаю её и в туман предрассветный иду.
Не влюбляйся в меня, я фантом дикой страсти весенней.
Я уже ухожу, ждёт меня золотой фаэтон.
Мы увидимся позже, иначе, в одно воскресенье,
только звёзды сгорят и закончится тягостный сон.
Не влюбляйся, дитя, я бродяга без денег и крова.
Я последнюю ночь тихо выстрадал в чреве кита.
Там на стенке желудка имеется надпись Иова:
“И везде та же дрянь. И дерьмо. И сует суета.”
2007
