Что-то снова в России рифмуются кровь и любовь,
и никак не идёт всё решать по добру, по здорову.
Снова око за око и бровь, адекватно, за бровь,
потому как опять подозрительно нагл Шнеерсон к Иванову.
Дескать, выпили воду, продукты сожрали жиды
и мешают засеять огромное русское поле.
Эти зайцев вербуют, на тех подвизались дрозды...
Уменьшают надои и даже процент алкоголя.
Я от глупости этой впадаю в такую тоску,
что жалею о том, что когда-то родился в Союзе.
Но жалей-не жалей, изменить ничего не могу —
не хозяин судьбы я, как все — только винтик и узник.
Мой дружок Соломон вновь меня выручает деньгой,
а красавица Рива ни денег, ни замуж не просит,
когда шепчет мне утром: «Как славно, что ты... другой
в этом вечном, как небо, любовно-еврейском вопросе.»
2009
и никак не идёт всё решать по добру, по здорову.
Снова око за око и бровь, адекватно, за бровь,
потому как опять подозрительно нагл Шнеерсон к Иванову.
Дескать, выпили воду, продукты сожрали жиды
и мешают засеять огромное русское поле.
Эти зайцев вербуют, на тех подвизались дрозды...
Уменьшают надои и даже процент алкоголя.
Я от глупости этой впадаю в такую тоску,
что жалею о том, что когда-то родился в Союзе.
Но жалей-не жалей, изменить ничего не могу —
не хозяин судьбы я, как все — только винтик и узник.
Мой дружок Соломон вновь меня выручает деньгой,
а красавица Рива ни денег, ни замуж не просит,
когда шепчет мне утром: «Как славно, что ты... другой
в этом вечном, как небо, любовно-еврейском вопросе.»
2009
