как мы дороги были кому-то, как долгожданны,
наша жизнь, наши фото в городе ночью, утром...
И которые не покажешь ещё кому-то...
Не стареем на них, останемся вечно секси.
В тишине отелей, в особенном их контексте,
где у слов не больше ясности, чем у стонов,
а у рта права такие же, как у лона.
Что там видели зеркала, но молчат, не скажут?
Дома — скромница, в них — смела, даже слишком... Даже
вспоминала бы чаще, в подробностях — нет, не можешь —
в этот храм приходить нельзя без особой дрожи...
Раз в году, ну в полгода, ладно, но как в пещеру,
где никто не слыхал о такте, не знает меру,
где так жарко, как от костра, на котором мясо,
то ли мамонта, то ли льва, а кто ты — не ясно.
И хватают тебя там руки, куда-то тащат,
и не знаешь, какие муки мечтаний слаще,
никаких культур, поэзий и музык Баха —
этот мир был создан, чтобы сосать и трахать.
Ах, как пахнет порочно дичь, западая прочно
в генетический точный клинч, в оборот бессрочный
тех бесчисленных ДНК, что стремятся в вечность...
И останутся облака... А дожди не лечат...
Всё по кадрику, навсегда, всё в архив Акаши,
с кем мы были, зашли куда, каждый вздох и кашель.
И как пах этот мягок был, как хотелось чмокать...
А чулки были цвета трюфеля... Или мокко...
И хотелось тебе всего-то — забыть в экстазе,
что в супружеской ты, по глупости, крепкой связи,
той, когда ничего не знаешь о том, что нужно...
Что не главное в жизни — вовремя стать замужней.
Ах, спасибо тебе, мой возраст, уже за сорок...
Я пойму, что мне опостылели склоки, ссоры,
что хочу одного — свободы, она имеет
вкус такой, что от страсти плавно язык немеет.
И текут куда-то струйкой твои все «если»,
понимаешь поздно — любовь, она не армрестлинг,
не бороться нормально в ней, не ворочать гири,
как амброзию пить её, как коктейль дайкири.
Ты налей мне бокал, другой... Что реальность? Майя...
А любовь есть что? Не думаю я, не знаю.
Да и знать не хочу, вкушаю её, глотаю...
И пускай проглочу случайно ухмылок стаю...
2026
Дома — скромница, в них — смела, даже слишком... Даже
вспоминала бы чаще, в подробностях — нет, не можешь —
в этот храм приходить нельзя без особой дрожи...
Раз в году, ну в полгода, ладно, но как в пещеру,
где никто не слыхал о такте, не знает меру,
где так жарко, как от костра, на котором мясо,
то ли мамонта, то ли льва, а кто ты — не ясно.
И хватают тебя там руки, куда-то тащат,
и не знаешь, какие муки мечтаний слаще,
никаких культур, поэзий и музык Баха —
этот мир был создан, чтобы сосать и трахать.
Ах, как пахнет порочно дичь, западая прочно
в генетический точный клинч, в оборот бессрочный
тех бесчисленных ДНК, что стремятся в вечность...
И останутся облака... А дожди не лечат...
Всё по кадрику, навсегда, всё в архив Акаши,
с кем мы были, зашли куда, каждый вздох и кашель.
И как пах этот мягок был, как хотелось чмокать...
А чулки были цвета трюфеля... Или мокко...
И хотелось тебе всего-то — забыть в экстазе,
что в супружеской ты, по глупости, крепкой связи,
той, когда ничего не знаешь о том, что нужно...
Что не главное в жизни — вовремя стать замужней.
Ах, спасибо тебе, мой возраст, уже за сорок...
Я пойму, что мне опостылели склоки, ссоры,
что хочу одного — свободы, она имеет
вкус такой, что от страсти плавно язык немеет.
И текут куда-то струйкой твои все «если»,
понимаешь поздно — любовь, она не армрестлинг,
не бороться нормально в ней, не ворочать гири,
как амброзию пить её, как коктейль дайкири.
Ты налей мне бокал, другой... Что реальность? Майя...
А любовь есть что? Не думаю я, не знаю.
Да и знать не хочу, вкушаю её, глотаю...
И пускай проглочу случайно ухмылок стаю...
2026
