На женщину, не кроясь, таращилась луна,
мужчин там было двое, она была одна,
в той комнате, в той спальне на верхнем этаже,
где не бывать вовеки ни снобу, ни ханже.
На столике бокалы... Камин... Трюмо... Кровать...
И можешь брать, что хочешь, а можешь раздавать...
Как маленькое солнце, за мглой горело бра.
Она теплом лучилась, она была добра.
Чего-то не хватало... Всё думала: «Господь!
Душа изголодалась — меня накормит плоть...»
И плоть её кормила... И шёпот нежил слух...
...То вдруг пронзала сила, то превращалась в пух...
...И лёгким поцелуем скользила по плечу:
«Чего ещё ты хочешь?» «Всего, всего хочу!..»
«Тогда иди и пробуй не кофе, не багет,
а что-то слаще сдобы, желаннее конфет...
Сминай постельный, тонкий, изысканный сатин,
и знай, с плохой девчонкой то будет, что хотим...»
Пылали, рдели щёчки, кружилась голова...
«Дошла ты, дочь, до точки...» «Ах, мама, ты права...»
Дошла и не жалею. И это всё по мне...
Любимой быть милее... А любящей вдвойне...
Двумя, тремя... Возможно, неплохо и пятью...
Талант открыть не сложно... Способность не пропью.
Не опущусь до алчи, до мук не снизойду.
Пусть счастлив будет мальчик, которому даю.
Ведь он даёт мне тоже такую благодать,
которую не можешь купить или продать...
На женщину в блаженстве смотрели тополя,
со звёздами, с луною, ночную тишь деля.
И листики шептали, росу роняя вниз:
«Андрей, ты аморален! Нельзя, нельзя, Борис!..»
Но кто их, малых, слушал? Не те, что там, внутри...
Им не могло быть лучше... Участвуй, не смотри!
И осень в поздней фазе, незрима, хороша,
меж них, горя в экстазе, струилась, чуть дыша...
И запах жжёных листьев, родной, как птичий клин,
мешался с терпкой кистью оранжевых рябин,
и яблоком, ранетом, катился в мрак, в мороз...
О, дьявол, было это... как шаг в анабиоз...
На женщину в покое с улыбкой неземной,
смотрели с грустью двое — двоим не жить с одной,
не вечно и не в браке — не выйдет, не поймут,
двоих один удавит семейных уз хомут.
А женщина смотрела устало в потолок.
«Что с нами происходит? Лишь то, что хочет Бог.
И значит, Богу нужно, им нужно, нужно мне...
Мы здесь, мы в добром мире, мы в правильной стране...
«Нельзя, нельзя! Так плохо!..» А что? А почему?
Куда нас всех эпоха ведёт? В огонь? Во тьму?
Лжецы и мегаворы в дворцах — их до фига! —
рассказывают хором, как жить нам без греха.
Плыл месяц по Европе. Он видел каждый куст.
И тех, кто разум пропил. И кто родился пуст.
И тех, кто носит шоры. И тех, кто снял очки.
И умных, для которых все люди дурачки.
Те бесятся у речки: дуэль... убийство... гроб!..
Те ночью у аптечки: фонарь... торговец... коп!..
А эти скажут: «Ладно, мы встретимся опять...»
Им просто и понятно... А нам их не понять.
А где мораль? В чём опыт для неокрепших душ?
«А что вы от Европы хотите, мистер Буш?»
«А что вы от Америк, товарищ Горбачёв?
Молва нас всех похерит и плюнет за плечо.»
«А как вам, мистер Леннон, четыре пули в бок?»
«Да по фиг, я из плена сбежал, как только смог.
Пусть с помощью урода, но кто здесь не урод?
Одна у нас свобода — любить. А смерть придёт.»
Играя на гобое, на флейте, на трубе,
не ври, а будь собою, не изменяй себе!
Да-да, и на кларнете, и мучая орган,
не забывай ответить за зло своим врагам.
«А как виолончели? Одной ей быть в дому?
Аккорд горчит. Горчее ненужность никому.»
«Виолончель, вы сами дошли до этих дел,
вам, обнятой ногами, мычать сам бог велел.
Из стада, стаи, хора, от ангелов в миру,
беги! В дыру забора! Хоть в кроличью нору!
Беги от их бессилья!.. Пугает коридор?..»
«Не пяльтесь вы на крылья, вонзайте, матадор!
Пусть станет тьма кромешной, но снова вспыхнет свет.
Меж внутренним и внешним больших различий нет.
Когда, с собой в согласьи, живёшь, добром лучась,
то никакие связи тебя не сбросят в грязь.
Играющей на флейте для всех отцов земли,
плесните-ка, налейте небесного шабли...
Кислинки с камамбером... Маслинки милых глаз...
Второй пусть станет первым, раз в первом пыл угас.
В одном холодном, сером, унылом, диком дне
найди меня! Уверуй, что ты со мной, во мне!..
Найди! Ещё до гонга... Тo be or not to be...
Жалей во мне ребёнка, а женщину люби.»
2021
