Когда ты думаешь только об этом... тебе всё равно,
что где-то в космос уходит ракета,
что на экраны кинотеатров новое вышло кино.
Что закончилось лето
и половина осени пролетела быстрее, чем птичьи стаи...
Что у соседа украли новенькое рено.
Что перекрестились те, у кого хюндаи.
Что дом напротив начали красить
в ядовито-зелёный попугаечный цвет...
А тебе так хочется уткнуться в любимое тело,
которого рядом нет.
И как назло, постоянно, с бесконечных страниц Ю-Туба
то саксофон звучит, то труба, то кларнет,
оправдывая название мягкого джаза
такими пассажами,
под которые, к сожалению,
не танцуем, наверное, только мы...
Под которые я не ищу твои губы,
не касаюсь их нежно своими
в объятиях полутьмы.
Когда ты думаешь только об этом —
сублимируешь,
становясь художником, музыкантом, поэтом.
В одиночку рожаешь своих детей,
видя которых,
зритель, читатель, слушатель
спрашивает невольно:
- Чадо, а мама где?
- Острая сублимация, вот моя мама, - отвечает чадо.
И колет вас в сердце грусти своей зарядом,
замешанным на труде.
А надо всегда оставлять подобный вопрос без ответа.
И кто вообще сказал,
что стоит думать о чём угодно, но не об этом?..
Кто самое-самое
причислить мог к ерунде?
Сырое, холодное утро в любого вселяет сомнения,
что мы виноваты, что надышали,
что надвигается всемирное потепление.
Что надо учиться выращивать пальмы,
собирать бананы, сверлить кокосы...
А не думать об этом,
задавая клинические вопросы,
удалась ли жизнь,
если ты просыпаешься снова и снова один,
а не с кем-то родным, обожаемый и любимый.
Или она пронеслась, эта жизнь,
последним вагоном состава куда-то мимо,
к кому-то,
в другой конец беззаботно-счастливого света,
где ценят лишь это...
Лучше всего
о таких делах размышлять на перроне, надеясь на скорую встречу.
Лучше всего
самому себе не рассказывать, как оно, время, лечит...
Только смерть от любви может вылечить... Ну и любовь, та, опасно-другая,
живущая в доме напротив,
цвета бешеного попугая.
У потенциальной любви, надо сказать, весьма аппетитные формы.
И два популярных маленьких ресторана, в которых она посетителей кормит
восточными блюдами, в основном из Ирана.
А в одном из её магазинов финики лучшие в этой стране.
И тот, самый сладкий, мог бы достаться мне,
если бы не...
Мы знакомы давно. Мы родные в каком-то роде...
И она бы хотела, и я бы раньше не против...
Но в душе у меня, наконец-то, есть ты, а не кто-нибудь вне...
Я доволен этим вполне.
А с перрона всё-таки лучше уйти
в призрачные аллеи
пустынного старого парка,
не пугаясь того, что будет,
о прожитом не жалея.
День сегодняшний наполняя мудростью и состраданием,
и лучше с большим опозданием,
чем совсем-совсем никогда,
чтобы сердце горячее не превратилось
в кусок холодного льда.
Эти деревья, наверное, помнят Гёте...
И Бетховена тоже, и нескольких императоров...
И несколько армий, включая, конечно же, Красную...
И миллионы мамашек, гуляющих мирно с колясками
у фонтана, сделанного в Италии.
И всё в этом парке, магнолии, липы, азалии,
сакуры винно-пенные,
каштаны, дубы, можжевельники,
всё для вас,
кто б вы ни были, посетители парка,
бездельники или отшельники.
Вам дозволено рыться в своей неустойчивой памяти,
философствовать, эсэмэсничать...
С самими собой разговаривать,
только тихо,
чтоб белкам не нервничать попусту...
Посидеть в тишине на лавочке — это очень у нас даже запросто.
Постепенно уверовать, что всё происходит правильно.
Что стареть — это вовсе не страшно.
Умирать — это день вчерашний снять с себя, словно старый пиджак,
истрёпанный, пыльный, в прожжённых каких-то дырах...
Оставить всё это
и удалиться с миром...
И никакой трагедии,
мой милый, ранимый Пьеро.
Допиши этот стих и выбрось своё перо.
Может, птица весной им воспользуется
для постройки гнезда.
И поскольку запретная рифма опять на страницу просится,
думай,
думай об этом,
только это спасает всегда...
2015
что где-то в космос уходит ракета,
что на экраны кинотеатров новое вышло кино.
Что закончилось лето
и половина осени пролетела быстрее, чем птичьи стаи...
Что у соседа украли новенькое рено.
Что перекрестились те, у кого хюндаи.
Что дом напротив начали красить
в ядовито-зелёный попугаечный цвет...
А тебе так хочется уткнуться в любимое тело,
которого рядом нет.
И как назло, постоянно, с бесконечных страниц Ю-Туба
то саксофон звучит, то труба, то кларнет,
оправдывая название мягкого джаза
такими пассажами,
под которые, к сожалению,
не танцуем, наверное, только мы...
Под которые я не ищу твои губы,
не касаюсь их нежно своими
в объятиях полутьмы.
Когда ты думаешь только об этом —
сублимируешь,
становясь художником, музыкантом, поэтом.
В одиночку рожаешь своих детей,
видя которых,
зритель, читатель, слушатель
спрашивает невольно:
- Чадо, а мама где?
- Острая сублимация, вот моя мама, - отвечает чадо.
И колет вас в сердце грусти своей зарядом,
замешанным на труде.
А надо всегда оставлять подобный вопрос без ответа.
И кто вообще сказал,
что стоит думать о чём угодно, но не об этом?..
Кто самое-самое
причислить мог к ерунде?
Сырое, холодное утро в любого вселяет сомнения,
что мы виноваты, что надышали,
что надвигается всемирное потепление.
Что надо учиться выращивать пальмы,
собирать бананы, сверлить кокосы...
А не думать об этом,
задавая клинические вопросы,
удалась ли жизнь,
если ты просыпаешься снова и снова один,
а не с кем-то родным, обожаемый и любимый.
Или она пронеслась, эта жизнь,
последним вагоном состава куда-то мимо,
к кому-то,
в другой конец беззаботно-счастливого света,
где ценят лишь это...
Лучше всего
о таких делах размышлять на перроне, надеясь на скорую встречу.
Лучше всего
самому себе не рассказывать, как оно, время, лечит...
Только смерть от любви может вылечить... Ну и любовь, та, опасно-другая,
живущая в доме напротив,
цвета бешеного попугая.
У потенциальной любви, надо сказать, весьма аппетитные формы.
И два популярных маленьких ресторана, в которых она посетителей кормит
восточными блюдами, в основном из Ирана.
А в одном из её магазинов финики лучшие в этой стране.
И тот, самый сладкий, мог бы достаться мне,
если бы не...
Мы знакомы давно. Мы родные в каком-то роде...
И она бы хотела, и я бы раньше не против...
Но в душе у меня, наконец-то, есть ты, а не кто-нибудь вне...
Я доволен этим вполне.
А с перрона всё-таки лучше уйти
в призрачные аллеи
пустынного старого парка,
не пугаясь того, что будет,
о прожитом не жалея.
День сегодняшний наполняя мудростью и состраданием,
и лучше с большим опозданием,
чем совсем-совсем никогда,
чтобы сердце горячее не превратилось
в кусок холодного льда.
Эти деревья, наверное, помнят Гёте...
И Бетховена тоже, и нескольких императоров...
И несколько армий, включая, конечно же, Красную...
И миллионы мамашек, гуляющих мирно с колясками
у фонтана, сделанного в Италии.
И всё в этом парке, магнолии, липы, азалии,
сакуры винно-пенные,
каштаны, дубы, можжевельники,
всё для вас,
кто б вы ни были, посетители парка,
бездельники или отшельники.
Вам дозволено рыться в своей неустойчивой памяти,
философствовать, эсэмэсничать...
С самими собой разговаривать,
только тихо,
чтоб белкам не нервничать попусту...
Посидеть в тишине на лавочке — это очень у нас даже запросто.
Постепенно уверовать, что всё происходит правильно.
Что стареть — это вовсе не страшно.
Умирать — это день вчерашний снять с себя, словно старый пиджак,
истрёпанный, пыльный, в прожжённых каких-то дырах...
Оставить всё это
и удалиться с миром...
И никакой трагедии,
мой милый, ранимый Пьеро.
Допиши этот стих и выбрось своё перо.
Может, птица весной им воспользуется
для постройки гнезда.
И поскольку запретная рифма опять на страницу просится,
думай,
думай об этом,
только это спасает всегда...
2015
